Подслушано в кузнецке в контакте знакомства

Пенза Знакомства | ВКонтакте

подслушано в кузнецке в контакте знакомства

Выбирал для знакомств кассирш магазинов, носивших выручку хозяевам на квартиры подслушанным в приемной белого генерала, морским путешествием, дракой Объясняю: работать будете в контакте с ВЧК. На Кузнецком, завидев приближающийся красный вагон шестого номера трамвая. Пенза Знакомства. 0 историй. Смотреть Подслушано Пенза. Человеческие откровения Пенза Знакомства запись закреплена. 2 апр Действия. Погибшего мужчину обнаружили на затопленном карьере в четырех километрах от села Красного в Ленинск-Кузнецком районе. Как сообщают.

Называли Высоцкого, Морозова, Попова. Желают нового конституционного монарха, то бишь Николая Николаевича, и… перемирия! А близкие ко двору люди утверждают, что царь действительно думает о сепаратном мире. Июльско-сентябрьская сессия Думы потребовала положить конец произволу правительства, даже договорились до того, что надо привлекать к ответственности всех, как бы высоко они ни стояли! Главное — требуют широкого участия общественных сил в управлении государством, в работе правительства.

А это требуют власти крупная буржуазия и землевладельцы. Вот те, кто должен прийти на смену царю Николаю! Им никакие сепаратные договоры никогда и в голову не придут: Поэтому нам, в интересах нашей империи, необходимо их всемерно поддержать. Помолчал немного, потом уточнил: Кстати, в этом заинтересованы финансовые круги Англии и Франции. Я думаю, что и германские промышленники. Хозяин снова прошелся по кабинету.

Толстый ковер глушил его шаги, мерно колыхалось пламя свечей, причудливая тень послушно бродила из угла в угол за хозяином роскошного кабинета. Гость вытер губы салфеткой и, закурив папиросу, откинулся на спинку кресла — он ждал продолжения разговора. В том, что оно последует, не было сомнений — иначе его не пригласили бы. Слишком многое связывало этих двух, столь не похожих внешне, людей, чтобы один не мог угадать следующего шага другого. Хотя это один из лучших сортов. Я не оракул и не берусь предсказать, как скоро они произойдут, но то, что они будут — несомненно!

Сейчас создается тенденция к возникновению ситуации, когда все, кто может это сделать, будут стремиться реализовать свои возможности и попытаются взять власть: В том числе и большевики. Их тоже не надо сбрасывать со счетов, хотя я и ни на йоту не верю в реализацию их бредовых идей. Но пытаться они. Впрочем, большая политика вас должна сейчас занимать меньше. Не зря же я уже столько лет торчу в России? Не торопясь выпил, смакуя. Это будет один из ударов по сепаратному миру, который пока еще только возможен.

Вы знаете, как сильна у русских вера в магическое действие чудотворных икон, насколько развито преклонение перед символами, особенно связанными с их историей? Найдите человека, который не побоится низвергнуть одну из святынь! Гость удивленно поднял брови. После этого они все храмы, построенные во славу русского оружия, стали называть казанскими и в них помещать чудотворные иконы Казанской Божьей Матери.

Здесь, в Петербурге, тоже есть Казанский собор, в котором захоронен прах героев войны с Наполеоном: И то в случае неудачи. Хотя неудача нам тоже на руку. Могу дать все, кроме людей.

Картинки: Подслушано в кузнецке в контакте

Люди за вами, мой друг! Немецкие погромы уже не то… Надо что-то посильнее и поскандальнее, чтобы визг в прессе, пена у рта депутатов Думы, шепоток среди обывателей. Чтобы настроение, понимаете, настроение было такое, как нам нужно! И специальность у него подходящая — клюквенник. При чем здесь она? Среди воровской публики тоже имеется своя специализация. Из-за пристрастия к ограблению храмов этого человека прозвали Святым Антонием.

Но это же, как я помню, католический святой? Главное — он на это пойдет. Придется, конечно, немного подтолкнуть. Толкайте… Подумать только — Святой Антоний!

Новости и происшествия в Кузнецке

Почувствовав перемену в его настроении, гость снова наполнил бокалы. Иногда я благодарю Всевышнего, что наша империя не имеет с Россией непосредственных границ. Он поднялся, подошел к окну. В темном стекле, как в зеркале, отразилась его грузная, мешковатая фигура. Где-то в глубине особняка мелодично пробили часы, и тут же им отозвались куранты далеко за Невой, скрытой ночным сумраком. Большая мягкая рука хозяина кабинета отодвинула тяжелую штору.

Нет… На улице опять дождь. Слуга проводит вас до извозчика, мой друг… Из проекта резолюции Циммервальдской левой проект написан В. Послужил основой проекта резолюции левых, отклоненного центристским большинством Циммервальдской конференции: Ни победа какой бы то ни было группы, ни возврат к status quo не может ни охранить свободы большинства наций мира от империалистского угнетения их горсткой великих держав, ни обеспечить рабочему классу даже теперешних его скромных культурных завоеваний.

Эпоха сравнительно мирного капитализма миновала безвозвратно. Империализм несет рабочему классу неслыханное обострение классовой борьбы, нужды, безработицы, дороговизны, гнета трестов, милитаризма, политическую реакцию, которая поднимает голову во всех, даже самых свободных странах… …война создает революционную ситуацию, порождает революционные настроения и брожения в массах, вызывает повсюду в лучшей части пролетариата сознание гибельности оппортунизма и обостряет борьбу с ним… социалисты не будут обманывать народ надеждой на возможность скорого, сколько-нибудь прочного, демократического, исключающего угнетение наций мира, разоружения и.

Только социальная революция пролетариата открывает дорогу к миру и свободе наций. Империалистская война открывает собой эру социальной революции. Все объективные условия новейшей эпохи ставят на очередь дня революционную массовую борьбу пролетариата. Словно нигде уже не осталось и клочка чистого неба, и люди навсегда забыли его голубизну — только льющаяся сверху вода, только низко идущие тяжелые серые облака.

Почва была глинистой, и дождевая вода скапливалась на дне траншей и окопов, не уходила, застаивалась. Разбитые солдатские сапоги мешали ее с рыжей глиной, обрывками окровавленных бинтов, стреляными гильзами. Пробовали класть мостки из березовых жердей — помогало на день-два, потом они снова тонули в грязи на дне окопов.

Рядовой Федор Греков поднял повыше воротник мокрой шинели, глубже нахлобучил фуражку и притулился к мокрой стенке окопа. Скоро уже, наверное, сменят — не до ночи мокнуть здесь?

Надо и обсушиться малость в блиндаже. Пусть там тяжелый сырой дух и так же хлюпает под ногами, но зато не льет сверху. Со стороны немцев запахло приторно-сладковатым плохим кофе. Голодный спазм сжал желудок. С подвозом провианта опять были перебои, ели по два-три сухаря в день; утром он уже сжевал один — надо оставить что-то на вечер. Рядом застучали кресалом по кремню, высекая огонь. Солдаты в траншее закурили, потянуло махоркой, враз перебившей запах немецкого кофе.

Под негромкий говор солдат Федор задумался. Как же далеко Москва, товарищи, родные. Когда же он впервые надолго оставил дом? После того, как его выгнали из университета: Мать плакала, отец, всю жизнь копивший деньги на учебу сына и мечтавший видеть его преуспевающим юристом или врачом, закаменел от горя, но слова грубого не сказал, не обидел. Только спросил, положив на стол, покрытый старенькой скатертью, тяжелые рабочие руки: А вокруг тогда начиналась весна, потянуло лёгким теплом, запушилась верба, жизнь казалась такой долгой-долгой.

И все по плечу. В одночасье он собрался и укатил по железной дороге. Пристроился к табунщикам на конном заводе недалеко от станицы Пятиизбянской. Научился лихо скакать на горячих донских жеребцах, гнать табун на пастбища, объезжать неуков. Были деньги — посылал домой. Где-то глубоко в душе сидела невысказанная обида и горькая вина перед отцом и матерью, из последних сил тянувшимися всю жизнь, чтобы выучить. Да тут и попался ему в товарищи веселый полтавский хлопец Роман, с красивым высоким голосом и затаенной грустью в ласковых карих глазах.

Уговорил он Федора податься еще дальше на юг, к теплому Черному морю. Рыбачили, таскали тяжеленные мешки в портах, ночевали на прогретом палящим солнцем песке одесских пляжей. К осени нанялись на иностранный пароход кочегарами. Посудина дряхлая, машина стучит вразнобой, работа — хуже, чем у чертей в аду: Из Англии пошли через Атлантику в Америку.

подслушано в кузнецке в контакте знакомства

Эти несколько недель Федор запомнил надолго: Роман, не выдержав этой гонки со смертью, заболел. Поднялась температура, губы спеклись в сухой, горячий и темный ком. Греков вступился за товарища. Начались мытарства на чужбине. Федор быстро освоил американский сленг — сказывалась учеба в гимназии и в университете.

Хронически не было денег, а Роман таял на глазах. И от голода, и от болезней. Приютились в немыслимой трущобе, среди таких же бедолаг, как они. Однажды живший по соседству мулат, с которым они успели подружиться, принес им бутылку молока. Лицо у мулата было разбито, под глазами синяки. Надо было что-то есть, и на следующий день Федор пошел вместе с мулатом наниматься в официанты. Хозяин салуна сразу поставил свои условия — раз в день будет кормить бесплатно или давать пару кружек пива.

Заработок — доллар в неделю. Не заплатят или перебьют посуду — удержу из твоего заработка. Федор подавал посетителям пиво и сосиски, приносил вечером еду и молоко Роману. Ночами убирал заплеванный, пересыпанный сырыми опилками пол, мыл грязную посуду. При обилии рабочих рук кругом и такая работа была благом, более того — шансом выжить. В конце недели завалилась в салун некая шумная компания. Орали, хлопали друг друга по плечам, горланили песни.

Когда Греков подошел за расчетом, один, грубо обругав его, плеснул в лицо остатки пива. Федор не стерпел — выбил из-под обидчика стул, успел отмахнуться еще от двух-трех. Потом, получив сзади крепкий удар по голове, свалился на пол. В эту неделю он остался без заработка. И еще оказался в долгу у хозяина.

Доллар надо было отработать! Здесь нигде и никто не давал даром — это Федор уже знал очень хорошо, но и быть в роли избиваемого ему тоже не очень нравилось. Вскоре любители подраться уже обходили салун Старого Билла стороной.

Однажды вечером он долго стоял за спиной Федора, мывшего посуду, потом, посопев, сказал: Жаль… Но каждый делает свой бизнес. И не вздумай отказаться. Я не хочу неприятностей… На следующий день Федор пришел в школу бокса мистера Каллагена. Сам Каллаген, маленький, сухощавый, очень подвижный, с острыми глазками-буравчиками и пустой трубкой во рту, заставил Федора раздеться, взвесил, осмотрел и предложил для начала по полдоллара за день работы.

Через неделю Каллаген отозвал его в сторону, присел на низкую скамейку и похлопал рукой рядом с собой, приглашая Федора сесть. Тот опустился на скамью, тяжело дыша и вытирая несвежим полотенцем пот с разбитого лица. Каллаген не спешил начать разговор. Он то вынимал изо рта трубку, то снова зажимал ее крепкими зубами. Конечно, если бы ты попал ко мне в руки лет десять назад, это было бы много лучше, но и сейчас я готов заниматься с тобой отдельно.

У тебя может быть хорошее будущее в боксе. Через месяц бой с негром Фостером. Учти, он неплохой боксер. Выиграешь — десять, нет, даже пятнадцать долларов, проиграешь —. Тогда это казалось ему спасением. Через месяц он выиграл у Фостера, послав того в нокаут в пятом раунде.

Роман поправлялся медленно, и Федору приходилось снова и снова выходить на ринг в прокуренных, полных орущих полупьяных людей залах.

В Кузнецке открылся духовно-просветительский центр

Нужны были деньги на врача, на питание, на жилье. И все это для двоих, а работал он. Лишь через год Роман стал похож на человека.

Федя, от какой же красоты мы с тобой уехали! К желанию Грекова расстаться Каллаген отнесся резко отрицательно. Ты не можешь так уехать, нарушив контракт. Знаю, что кормил на мои деньги своего больного друга, знаю. Хочешь, я куплю ему билет на пароход в Россию, а ты останешься еще на год?

Иначе за нарушение условий контракта — полиция! А твой друг все равно еще не сможет работать в дороге. Так что… Тогда-то Греков наконец понял, что прикидывавшийся добряком Старый Билл просто-напросто продал его в кабалу Каллагену. А может, они были из одной шайки?

Кто знает… Оставалось только стиснуть зубы и ждать конца контракта. Федор отправил с ним письмо родным, взял его адрес и долго-долго смотрел вслед уходящему в море пароходу, пока тот не потерялся в сверкающей дали.

Отца схоронили без. Обняв худенькие, вздрагивающие от сдерживаемых рыданий материнские плечи, Федор решил для себя, что больше так не будет — не оставит он ее одну. Пошел на завод Гужона, где работал раньше отец. Со скрипом, но взяли. Товарищи по работе долго присматривались, расспрашивали, как там, в Америках-то?

Рабочий день казался бесконечным, тягостно-серым. Потом стали доверять, позвали в кружок. В четырнадцатом он уже был членом партии большевиков. В пятнадцатом получил повестку о призыве в армию, но в школу прапорщиков идти отказался — имел задание партийного комитета вести агитацию среди солдат: Радовался, видя, как задумываются после разговора с ним многие солдаты… В траншее захлюпало.

Видно, еще кто-то подошел к группе куривших солдат. Хотя их ротный, штабс-капитан Воронцов, муштры не любит. Солдаты его молчаливо уважают за то, что воли рукам не дает, не придирается попусту, да и не робкого десятка — когда надо, сам впереди.

Федор выглянул из-за выступа траншеи — смена идет: Ведомо, када воротишься, на погосте. Еще при крепостных… А землица, она как мужику не нужна? Работы пропасть, жена пишеть: В траншее, как из-под земли выросший, появился фельдфебель Карманов, прозванный солдатами Поросенком.

Рыластый, короткошеий, он быстро обвел всех маленькими светлыми глазками, опушенными белесыми ресничками. Уперся недобрым взглядом в Грекова: Федор, медленно повернувшись, сделал шаг к блиндажу и тут же почувствовал, как фельдфебель и его зло ткнул кулаком в спину.

Едва удержавшись на ногах, Греков быстро обернулся. Солдаты притихли — Грекова уважали, и никто из офицеров или унтеров его не трогал. Он хотел отпихнуть Федора в грязь и пройти дальше по траншее, но тот ловко увернулся, и Карманов, поскользнувшись, упал на колено. Тяжело поднявшись и багровея, придвинулся к Грекову. Кулак фельдфебеля прошел совсем рядом с лицом. Горячая, душная волна гнева поднялась в груди. Уже не думая, Федор в ответ ударил. Голова Карманова неестественно дернулась, и он тяжело осел в грязь, захлебываясь кровью.

Кто-то услужливо подхватил его под мышки, помогая встать, но ноги, видимо, отказывались как следует служить Поросенку, и он, провиснув на плечах солдат, едва поплелся к блиндажу, поминутно сплевывая густую кровавую слюну. Как пить дать, теперича засудят… А полевой суд, он одно приговаривает: И че тя потянуло?

Впереди еще многое, и ты почувствуешь себя не скотом в шинели, а человеком. Поймешь, что за тобой сила и правда! Вона, за тобой архангелы идуть. По траншее, часто осклизаясь и держась рукой за стенки, быстро шел поручик Лисин с красным и злым лицом. За ним два солдата с винтовками. Тускло мерцали примкнутые штыки. Федор покорно отдал оружие, снял пояс с тяжелым подсумком. Его отвели в тыл и заперли в старой бане, пахнущей пылью и пересохшим березовым листом.

Ночью, разобрав ветхую крышу, Федор неслышно выбрался наружу. Спрыгнул на сырую землю. Мокрая высокая трава заглушила звук падения. Сначала крадучись, потом все быстрее и быстрее он пошел, побежал к недалекому лесу. Оглянулся — сквозь туманную морось диковинными светляками перемигивались цигарки карауливших баню часовых.

Вскоре по лицу хлестнули мокрые ветви, под ногами запружинил мох, пахнуло грибной прелью и недалеким стоялым болотом. Так, крутит ветер колкую белую крупу, несет ее по мостовым и тротуарам, не давая нигде задержаться, и сносит к темной, безразлично-холодной, подернутой рябью воде Невы. Когда снег лежит — плохо: Прилепился к стене и ширкай потихоньку пилкой, не забывая время от времени подливать на распил масла из бутылочки, согреваемой за пазухой.

Не будешь подливать масла — пойдет визжать полотно ножовки, привлекая внимание прохожих, а то и городовой услышит. Антоний — по паспорту московский мещанин Николай Петров Назаров — перехватил поудобнее пилку и снова начал методично водить взад-вперед, глубже и глубже врезаясь в толстый металлический прут оконной решетки.

Верх он уже перепилил, оставив самую малость, чтобы прут не ходил ходуном под полотном ножовки, зажимая его, когда он будет пилить снизу. На секунду Антоний остановился, прислушиваясь, сторожко поводя головой в разные стороны. Пашка никогда в жизни не заикался. Почему его так прозвали — загадка. Вот ярославские, к примеру, всегда давали в Москву половых в трактиры, целыми деревнями этим делом занимались. Из разных волостей Владимирской губернии шли на Москву искусные плотники, что хочешь срубят — сделают топором да долотом: Калужские мужики издавна славились как булочники.

Поговаривали, что и сам Филиппов из Калужской губернии родом пошел. А из Зарайска — маленького городишка Рязанской губернии — попадали на Москву в банщики.

Давними конкурентами им были Каширский и Веневский уезды Тульской губернии: Всякий уезд да деревня свой промысел имели. Если нет золотишка, так и серебро пойдет, тоже цену свою имеет, да и камушки, и жемчуг… И в иконках уметь разбираться. Очень дорогие есть, а после того как царь указ дал о запрещении вывоза икон за границу, цена на них вверх пошла.

Если, конечным делом, икона того стоила. Антоний снова взялся за пилку. Пальцы в тонких нитяных перчатках уже начинало крючить от холода стылого металла, даже работа не грела. Надо скорее кончать — он приналег, горка опилок, мелких, серых, обильно смоченных маслом, начала увеличиваться. Да, а знакомец-то молодец! На хорошее дело вывел. И при оговоре доли не жадничал. Рысака дал — зверь!

Пролетку Антоний подобрал сам и на козлы своего человека посадил — ждут за углом, в двух кварталах отсюда. Разговор у них со знакомцем-то получился интересный, ну да Назаров и чужие тайны хранить умеет, тем более время военное. Антоний убрал инструмент, тыльной стороной ладони в перчатке вытер выступившую на лбу испарину — нервы.

Ухватившись поудобнее, потянул прут решетки на себя, сначала несильно, потом на излом, со всей злостью. Тонко хрустнул металл, и прут остался в руках.

Махнул Пашке — тот быстро подбежал, принял из его рук прут, положил на землю, подал пластырь. Антоний легко расправил его на стекле, нажал. Почувствовав, что оно лопнуло, осторожно свернул пластырь, боясь зазвенеть осколками. Тихо опустил сверток рядом с прутом. Заика сноровисто занял место подельника и через несколько секунд подал осколки второго стекла.

Павел, сунув ему в руки свернутый большой мешок, моментально исчез. Опоясавшись пустым мешком, Антоний протиснулся через отверстие в решетке и, напрягая зрение, вгляделся в темноту храма. Не заметив ничего подозрительного, осторожно опустил внутрь одну ногу, сев верхом на подоконник.

Извозчик вывернулся из-за угла совершенно неожиданно. Седок, в фуражке и шинели с пушистым воротником, приподнялся в коляске, вглядываясь в темную человеческую фигуру, видневшуюся в проеме окна церкви.

Потом ткнул кучера в спину. Копыта дробно застучали по мерзлой мостовой. Заика летучей мышью метнулся из своего укрытия на проезжую часть проспекта, нелепо размахивая руками. И тут же где-то неподалеку залился тревожной трелью полицейский свисток. Ему ответил другой, третий… Антоний, лихорадочно срывая с пояса ненужный теперь мешок, начал протискиваться обратно.

Черт, зацепился за что-то. Надо было два прута выпилить, узко! Пашка уже рядом, круглые глаза полны страха, мокрогубый рот полуоткрыт, словно силится крикнуть, а не может, только свистяще шипит, сбиваясь и комкая слова: Наконец он протиснулся, спрыгнул на землю. В разные стороны давай… Потом найду! Кинулся было за угол, а навстречу, запутавшись в ножнах шашки и раздувая щеки от одышки, грузный городовой в башлыке. К рысаку-зверю теперь хода нет! Краем глаза успел заметить, как у дальнего фонаря мелькнуло в круге желтого света модное длинное Пашкино пальто с барашковым воротником.

Откуда ни возьмись вывернулся дворник в белом фартуке с медной бляхой. Раскинул длинные руки, силясь поймать. Антоний, не останавливаясь, сильно двинул кулаком в бородатое лицо. Оттолкнул жадно цеплявшиеся руки, запнулся, почувствовал, что дворник успел вцепиться мертвой мужицкой хваткой, как, наверное, когда-то его предки вцеплялись в конокрадов, сводивших со двора коняг-работников.

Сзади навалились еще, тяжело сдавив сразу всего, повалили. И трели свистков отовсюду.

подслушано в кузнецке в контакте знакомства

Поймали за руки, заломили их за спину и начали вязать. Маврокордате или князем Ю. Волконским, ранее гастролировавший в городах Владивостоке и Ростове-на-Дону. Совершал кражи у женщин, с которыми знакомился. Он же бежал из-под стражи в городе Ростове-на-Дону, убив двух городовых.

Был замечен чинами сыскной полиции в Одессе на третьем христианском кладбище. Городовой Жуков, попытавшийся задержать его, успеха не достиг — Черт бросил ему в лицо фуражку и скрылся. Вновь был замечен на Мельничной улице. Контора фирмы в Сытинском переулке. Таксомотор с телом убитого был обнаружен у Ходынского поля, недалеко от Ваганьковского кладбища.

Убитый водитель таксомотора — Турецкий Иван Петрович, сорока лет, из крестьян. Полиция пошла по следу автомобиля, хорошо отпечатавшегося на снегу проезжей части, и остановилась там, где счетчик таксомотора показал ту же сумму, что и на машине погибшего.

Он же потребовал от всех социалистов решительной борьбы против своих законных правительств и призывал осудить голосование депутатов-социалистов за военные кредиты. Выступление поддержки не имело. Ленина, он же В. Ульянов, направленные против существующего в России порядка.

В этом году социалистами планируется созыв новой конференции, местом для проведения которой избрано Швейцарское местечко Кинтале… Из достоверных источников известно, что находящийся под особым негласным надзором член Академии наук Ковалевский [2] присутствовал на обеде, где были в числе приглашенных французский и английский посланники и глава либеральной партии Милюков.

Присутствовал также министр иностранных дел С. Милюков высказывал мысли о том, что опозорены Церковь и авторитет царя, государь — обманутый муж, а Церковь — место пьяных оргий. На что Ковалевский ответил, что все это кончится революцией. Кавказский фронт — ничего существенного.

Он пишет много, самозабвенно, выступая как пророк грядущей Революции. В терновом венце революции Грядет шестнадцатый год… Штабс-капитан Андрей Воронцов, лежа на жесткой, казавшейся очень узкой и неудобной койке военного госпиталя, наслаждался звуками, наконец-то вернувшимися к нему после полной глухоты контузии. Жадно ловил, впитывая всем своим существом, многоликие шумы человеческого военного несчастья — даже надрывно плачущий, с хриплыми сипами в груди кашель соседа по палате подполковника Горюнова казался райской музыкой.

Воистину человек не ценит того, что он имеет. Неужели надо было пройти через грязь окопов, кислый запах взрывчатки, исковерканные тела, боль, страдания, чтобы понять, как же прекрасно просто так, как сейчас, лежать на жесткой койке военного госпиталя и ощущать, что ты жив, черт возьми, жив!

И слышишь, и видишь, и можешь пошевелить руками и даже раненой ногой, пусть даже замирая и стискивая зубы от раздирающей тело боли. Вот кто-то, невидимый ему, прошаркал в коридоре стоптанными больничными туфлями. Он уже давно знал всех сестер в лицо, но только теперь сможет называть их по имени.

Как же это оказалось интересно — знакомиться с миром заново! Он слышал уже два дня и не мог перестать удивляться. Ходил — правда, пока только на костылях или с палкой и костылем — неделю. Он уже понял, что отвоевался. Хорошо, нога осталась — могли и отрезать, а хромой не безногий. Жив, главное — жив!

Бой, в котором его искалечило, Воронцов помнил смутно. Лучше запомнился день накануне: Лениво играли в карты, томила смертная тоска. Лисин все сетовал, подливая себе вина, что осенью сбежал выявленный в их роте большевистский агитатор, избивший фельдфебеля Карманова. Фельдфебеля Воронцов не любил — туп, самодоволен, по-дурацки услужлив, а все равно чувствуется, что себе на уме, этакая степняцкая хитрость.

Кажется, он то ли из Тамбова родом, то ли из-под Пензы? Утром рота повела разведку боем. Артиллерия недолго постреляла по немецким позициям, повалила кое-где державшуюся на кольях колючую проволоку, забросав нетронутый снег нейтральной полосы темными комьями вывороченной взрывами мерзлой земли.

Немцы не отвечали, видно, зарылись в своих блиндажах или отошли по ходам сообщения во вторую линию траншей. Вылезая на бруствер, Воронцов еще, помнится, подивился странной, непривычной на фронте тишине. Солдаты, с подоткнутыми за ремни полами шинелей, пригибались, как под пулями, стайками жались к воронкам.

Лисин носился, размахивая наганом, пытаясь выровнять цепь. Немцы неожиданно открыли сильный артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь, плотный, прицельный. Солдаты быстро скатывались в воронки, ужами ползли обратно, к своим траншеям. Воронцова словно стегнуло по ноге, потом подняло и закружило, тяжело грохнув в темноту. В сознание он пришел уже в санитарном поезде. Болели плечо, грудь, нога. В поезде ему почему-то часто вспоминался кадетский корпус, утренние молитвы: Теперь потеря слуха казалась ужаснее.

Сейчас бы он дал незнамо что за то, чтобы снова, как тогда, слышать голоса, музыку, женский смех. Пробовал утешать себя тем, что видит, но это не помогало. Кому он будет нужен — одинокий глухой калека? Родня все больше дальняя, у них свои дела, и тут еще он — с жалкой улыбкой всматривающийся в губы разговаривающего с ним человека.

О ноге старался не думать вообще, гнал эти мысли от себя прочь. И вот теперь — весна, тепло, деревья старого госпитального парка, спускающегося к Яузе, словно подернулись легкой нежно-зеленой дымкой. Для него уже не будет ни окопов, ни атак, ни воя немецких снарядов над головой… Хорошо! А как жить, станет видно: Осторожно приоткрыв дверь палаты, заглянула сестра, в туго накрахмаленной косынке с вышитым красным шелком маленьким крестиком.

Как раз надо лбом. Он уже знал, что ее зовут Клавдией, что у нее легкие, почти неслышные шаги и очень приятный, какой-то необычайно мелодичный голос. Можете пройти к выходу в парк? Кто мог разыскать его здесь, в Москве, в госпитале? Пойдете сами или помочь? Может быть, привести сюда?

Сел, нашаривая костыли, досадливо отставил один, взял палку. Заторопился навстречу троюродному брату, громко стуча по кафелю пола костылем.

Заметив, как болезненно-жалостливо дернулось тонкое лицо кузена при взгляде на его костыли, пошел тише. Я же всех вас давно потерял из виду. Врачи говорят, что теперь уже молодцом.

Воронцов боялся слов соболезнования, фальшивых ободрений, неискренних предложений помощи — он знал, что семья Черниковых небогата, почти бедна. Скосив глаза, увидел замахрившиеся, застиранные манжеты Толиной сорочки с мягким отложным воротником, напряженно сцепленные тонкие пальцы, подрагивающую синюю жилку на тыльной стороне ладони.

Ему тоже нелегко, наверное. Они никогда не были особенно близки, ни в детстве, ни в юности, но вот разыскал, пришел навестить. Слава богу, кузен вроде и не собирается ничего такого говорить. Просто узнал, что Воронцов здесь, и зашел. Я буду рад тебя видеть.

Может быть, переберешься после госпиталя к нам? Куда, если не секрет? Поеду, как важный сановник, в первом классе. А впрочем, не знаю. Так что же ты решил? Наверное, каждый из нас что-то очень важное для себя теряет, не имея в юности такого товарища. А я вот мог иметь и… не имел, но сейчас уже поздно! Слишком многое между нами. Ну, извини, мне пора на перевязку. Рад был тебя увидеть. Уже поднявшись по ступеням, ведущим из парка в госпитальные коридоры, Воронцов оглянулся.

Толя Черников стоял в низу лестницы, глядя ему вслед, все так же нервно теребя в руках свою мягкую широкополую шляпу. Где-то на запасных путях уже стояли длинной чередой теплушки — холодные, дощатые, щелястые; где-то уже готовились новые колесные пары, ремонтировались разбитые паровозы, латались старые вагоны — словно в предчувствии будущих перемен, когда люди, поднятые с насиженных мест, неудержимой лавиной хлынут на железные дороги, с ревом и плачем беря поезда, облепляя их массой копошащихся, увешанных мешками тел, пристраиваясь даже на крышах в одном желании — ехать!

А вдоль и поперек железных дорог, намертво перекрыв их, пройдут фронты, поскачут конные, размахивая острыми клинками и стреляя друг в друга. Одни — желая вернуть все старое, отжившее свой век на этой многострадальной Русской земле, другие — с верой в светлое будущее, в справедливость, в мировую Революцию, несущую освобождение трудящимся всей земли… Но пока, как чахоточный румянец на щеках обреченного на смерть самодержавия, сияли желтым лаком и зеркальными стеклами вагоны первого класса, следом за ними стояли темно-синие второго и совсем простые, зелененькие — третьего.

Предъявив пожилому проводнику билет, прошел в купе, отказавшись от предложения поднести вещи. Да и что подносить, если вещей-то — один небольшой саквояж темно-коричневой кожи, похожий на докторский.

Подслушано в Земетчино | ВКонтакте

Соседом по купе оказался худощавый молодой человек, на вид скромный, из хорошей семьи. Невроцкий поставил саквояж, положил на полку шляпу, сел: Быстро и внимательно осмотрев попутчика, определил, что тот либо художник, либо литератор: В том, что его попутчик москвич, у Невроцкого сомнения не было — отсутствовала в том некая чопорная холодность, столь свойственная истым петербуржцам. Прозвонил вокзальный колокол, свистнул паровоз, лязгнули сцепы, и мимо окна тихо поплыли перрон с провожающими, желтые фонари, усталые носильщики, спешащие к другому поезду, группа весело смеющихся молодых офицеров в новенькой, еще не обмятой форме, городовой с огромными усами, тупо глядящий на проходившие к выходной стреле вагоны.

Неожиданно дверь их купе раскрылась. Очень прошу не отказать, господа… Невроцкий вопросительно посмотрел на Черникова. Тот в ответ смущенно улыбнулся и неопределенно пожал плечами. Штемпель от 16 октября г. Штемпель от 21 декабря г. Македонову от 6 января г.: Мыслей выражать не умеют.

Максимову от 22 ноября г. Аренс от 14 апреля г. Гинзбург от 2 июля г. О непростых отношениях П. Мандельштам сообщала ленинградскому филологу Н. Берковскому о конфликте с деканом по вопросу о согласовании учебного расписания Сохрани мою речь. Про дальнейшую судьбу 3-й группы Н. Мандельштам спрашивала у С.

Глускиной в письме от 23 сентября г.: Если ее ругают, не верьте. Псков, ; Филология и психология: Глускиной от 19 апреля г. Программка конференции, в которой анонсирован и доклад Н. Впоследствии он получил негативную оценку на заседании кафедры английского языка: Глускиной, около 14 июня г. Московскую прописку она получила 24 июня г. Глускиной от 9 июля г. Ковалев предоставил отпуск с 16 июня по 8 августа г. Македонову от 24 августа г. Глускиной от 7 и 30 июня г. Нерлера за помощь в подготовке публикации.

Местонахождение последнего письма, датируемого г. Об одном замысле А. Юрий Галь Из воспоминаний. Мысль,где на шмуцтитуле было выведено курсивом: Отец как-то заметил, что это точная характеристика как ученика, так и учителя.